Имя Донасьена Альфонса Франсуа де Сада давно стало нарицательным. Известное сексуальное отклонение "садизм" навеки заточило маркиза в клетке этого извращения. Судить о Саде непредвзято – значит вступить в спор с обществом, которое благополучно отделалось от неудобного писателя, найдя ему удобное определение. Что и говорить, загнать в рамки человека, всю жизнь посвятившего только тому, чтобы их преступать, – поступок на редкость благородный. Можно подумать, истинный Сад не волнует никого, и рецензент просто обязан усладить общественное мнение обвинительным вердиктом или, по крайней мере, снисходительно-оправдательным пассажем.
Эта предвзятость – порождение не только неосведомленности, но и умышленного "обрезания" мысли маркиза издателями и переводчиками. Яркий пример подобной кастрации – вышедшее в серии "Фавориты любви" (!) издание самого скандального романа маркиза де Сада "120 дней Содома". Шедевр, оказавший скрытое воздействие на всю литературу ХХ века, дошел наконец до русского читателя. Казалось бы, можно только порадоваться этому, пусть и запоздалому (первое издание "120 дней" вышло в 1904 году в Париже) переводу. Однако уже первый взгляд на глянцевую обложку книги заставляет сомневаться. Полно, тот ли это де Сад? Голая женщина, развалившаяся в томной позе на смятой постели, и под ней игривым витиеватым шрифтом надпись "Сладкий запах спелой клубники". И де Сад здесь вовсе не маркиз, а какой-то Альфонс. Очевидно, издатели решили козырнуть своими познаниями, забыв, правда, что первое имя писателя Донасьен. Согласен, Альфонс – более благозвучное и, главное, эротичное имя, вполне оправдывающее нижеследующую аннотацию: "120 дней Содома – одна из самых шокирующих книг тысячелетия, посвященных теме любви и эротики". То, что собственно любви и эротики здесь меньше, чем, скажем, в Уголовном кодексе, никого не смущает. Все сделано в расчете на сексуально неудовлетворенного потребителя бульварных романов, надеющегося с помощью мастурбации скоротать унылые вечера в компании с "шокирующей" книжкой. Между тем вряд ли сперма обывателей станет доказательством нашего понимания идей маркиза. Обложкой дело не ограничивается. Настоящий сюрприз ждет читателей уже при просмотре оглавления: с легкой руки переводчика и редактора книги Е.Храмова 120 дней превращаются в 30, т.е., по сути, перед нами первая часть романа, где речь идет о "простых" страстях. Находчивый Храмов сразу парирует возможные обвинения в свой адрес, заявляя в предисловии, что три последующие части "имеют только клинический интерес и годятся разве что в академическом издании". Вообще при чтении Сада нам все время приходится полагаться на вкус переводчиков. Видимо, они считают, что своего у нас просто нет. Благие намерения цензоров спасти нас от "философа-злодея" приводят к любопытным казусам. Четыре тысячи страниц "Новой Жюстины" тот же Храмов умудрился урезать до 180, причем шестая глава, в которой события романа только начинают разворачиваться, для вящей убедительности прямо именуется "последней". 10-томное собрание сочинений маркиза ограничилось первым томом, содержащим ничем не примечательные, тщательно отредактированные новеллы. Следует признать, что даже сейчас, когда печатается буквально все, книги Сада находятся под негласным запретом. Что же делает его вот уже на протяжении двух столетий чемпионом по литературной неприемлемости? Прямо скажем: человеку, не обладающему философской базой, а также скованному моральными установками, эта книга противопоказана. Она вызовет в нем самые разнообразные чувства, от недоумения до омерзения и яростного неприятия. Надеяться же на адекватное понимание нормальным человеком романа Сада попросту смешно. Для этого рядовой потребитель культуры обязан хотя бы на время чтения отречься от всей мировой литературы. Он неизбежно должен принять мораль исключения маркиза. Ведь Сад, подобно демиургу, создал на страницах романов свою Вселенную. Отсутствие научного комментария и трех важнейших для понимания замысла автора частей делает это издание преступно неполным. Первая часть, написанная Садом в течение 37 дней 1785 года в Бастилии (рукопись, потерянная в тюрьме, была найдена спустя 120 лет), является скорее прелюдией к роману, гигантский замысел которого – составление полного перечня всех человеческих аномалий, отклонений, возможностей. Как отмечает автор, "ты ничего не узнаешь, если ты всего не узнал, и если ты достаточно робок, чтобы запутаться в отношениях с природой, она ускользнет от тебя навсегда". Шестьсот страстей подразделены Садом на четыре категории: "простые", "сложные", "преступные" и "смертельные". В "простые" вошли фетишизм, пассивная флагелляция, педофилия, капрофагия и некрофилия. Эти "страсти" описаны Садом чрезвычайно дотошно, их разнообразные вариации быстро утомляют. К примеру, капрофагии посвящено 8 дней рассказов (каждый вечер рассказчица повествует о пяти страстях, так что за месяц набегает 150 историй). Композиция романа сильно напоминает "Декамерон" Боккаччо. В прологе Сад знакомит нас с главными героями. Это четыре генеральных откупщика: герцог Бланжи, Кюрваль, епископ и Дюрсо. Они решают на 120 дней уединиться в швейцарском замке Силлинге, отрезанном от внешнего мира, с тем чтобы предаваться там всевозможным порокам или, говоря их словами, осуществлять "практику либертинажа". Объектами исполнения желаний они делают своих жен (впрочем, жены эти общие, да к тому же они по совместительству дочери либертенов), восьмерых мальчиков и девочек, составляющих два детских сераля, восьмерых "прочищал", призванных содомировать главных героев, а также четверых служанок, старых и уродливых. Особая роль в романе принадлежит рассказчицам – опытным проституткам, которые, каждая на протяжении месяца, повествуют о тех необычных страстях, с коими им приходилось сталкиваться по роду деятельности. Портреты каждого персонажа представлены в прологе, но с особой тщательностью выписаны четыре либертена. По сути, они единственные "живые" герои романа. Что до описания частей тела, то у Сада особенно детализированы половые органы. Преодоление запретов достигается за счет живописания того, что во всей литературе стыдливо умалчивается. Например, каждое семяизвержение героев сопровождается соответствующей характеристикой. (Интересно, что сам маркиз, пребывая в Бастилии 5 с половиной лет, вел дневник, где подробно описывал каждый свой оргазм посредством мастурбации: всего таких оргазмов было свыше 3 тысяч). После представления героев Сад знакомит нас с правилами, составленными либертенами для себя и своих жертв. В них входят распорядок дня, обязанности жертв, описание рациона, одежды и функций комнат замка. Сухая нормированность контролирует страсти главных героев для получения ими наибольшего наслаждения. Такой принцип вполне может вызвать раздражение, т.к. на протяжении всей книги события идут по заранее установленному порядку. Получается своеобразная аскеза разврата. Ее в напутствии к читателям объясняет сам автор: "Никогда ваши семенники не должны ни диктовать вам принципы, ни устанавливать нормы; это принципы должны руководить вашими семенниками". Сад совершенно пренебрегает интригой. Его цель – доставить удовольствие тем, кто способен отречься от плодов цивилизации и вызволить из глубин "Я" свои самые темные и сокровенные желания. В романе нет ни поиска смысла, ни поучений, ни стремлений к возвышенному – 600 страстей означают здесь максимально возможное число наслаждений. Противиться им – значит, по мысли автора, продать себя в вечное рабство пустым стереотипам. Язык протокола превращает роман скорее в научное исследование. Он наглядно показывает, что Сад вовсе не заботился об эрекции читателя, а пытался, по словам Ролана Барта, "помыслить немыслимое, т.е. не оставить ничего за пределами слова, не оставить за миром ничего неизреченного". Кстати, именно слову даны здесь верховные права – распутники предаются страсти только после того, как о ней рассказывает "Шахерезада" Дюкло. Вот почему Сад скрывает от нас некоторые из оргий либертенов. Он то и дело обращается к читателям и советует им набраться терпения, ведь в конце концов "все тайное станет явным", хотя вряд ли эти заверения могут нас успокоить. Мы ведь знаем, что благодаря усилиям издателей ничего для нас явным не станет. Бунт Сада предполагает чрезмерность, и она проявляется во всем: в перечислении всевозможных яств, в описании персонажей (отдельные портреты занимают до десяти страниц), в бесчисленных повторах одних и тех же мыслей и действий. Его роман движется по собственным законам в замкнутом пространстве. Читателю может даже показаться, что автор издевается над ним. И в этом будет немалая доля истины. Например, весь рассказ об оргиях сводится к конструированию сексуальных позиций, критерием эротизма которых становится степень их неприемлемости с точки зрения общественной морали. Стриптиз, традиционный рецепт эротической литературы, сводится к грубой команде "Задрать юбку!", любовь сразу оголяется. Читатель ни на секунду не должен забывать, что каждое слово романа – вызов, который бросает герой Сада всему остальному миру. Предвосхищая Бодлера, Сад утверждает, что зло гораздо привлекательнее добра. Либертен Бланжи говорит: "Чтобы стать полностью счастливым, человек должен пройти через все возможные пороки и никогда не позволять себе никаких добродетелей". Ему вторят и другие: только преступление по-настоящему возбуждает, а добродетель – порождение нашей гордыни и оплот трусости. В общем, "нет никакого злодейства в том, что помогает встать твоему члену". Сад провоцирует читателя, рисуя перед ним сцены, поражающие своей непристойностью. Он ждет нашего осуждения, чтобы затем, рассмеявшись нам в лицо, воскликнуть: "О человек! Кто ты такой, чтобы судить о том, чего тебе не дано понять? Выбери из повествования то, что тебе по вкусу, и не осуждай то, что тобой отброшено, только потому, что эти вещи не имели счастья получить твое одобрение. Помни, что другие одобрили их, и будь философом". Кстати, философствовать Сад позволил только своей любимой четверке либертенов. Жертвы не имеют права голоса. Необычно здесь то, что впервые палачам предоставлена возможность философски объяснять свои поступки и не просто оправдывать их, а утверждать как единственно правильные и необходимые. Краткие ремарки героев следуют в романе после особенно впечатлившего их рассказа Дюкло. Вот как, к примеру, епископ объясняет гомосексуализм: "Мальчик гораздо лучше девочки в смысле зла, поскольку зло почти всегда есть истина наслаждения и его главное очарование. Преступление должно казаться большим, когда совершается над существом, подобным тебе самому, и от этого удовольствие удваивается". Пристрастие к геронтофилии, выраженное обилием "сладострастных" сцен со служанками, тоже имеет свое обоснование: "Красота проста, безобразие исключительно. И пылкий ум предпочтет необычное простому". Своим ответом герцогу Кюрваль подводит итог психологическим изысканиям либертенов: "Какая все-таки загадка человеческое существо!" – "Да, друг мой. Потому-то тот, у кого достаточно разума, предпочитает человека е…, а не разгадывать".
Важнейшей отличительной особенностью романа является его язык. Пожалуй, несравненный юмор Сада и тот спокойный, слегка ироничный тон, в котором он повествует об извращениях и о связанном с ними поведением героев, возмущает даже больше, чем сами перверсии. Так, капрофагия превращается во вполне заурядное пристрастие, призванное вовсе не шокировать, а просто информировать любознательного читателя. Экскременты выступают в роли некоего деликатеса. На 19 день, например, мудрая Дюкло составляет для сераля особый рацион, и в результате кал детей становится "мягче, сочнее и куда слаще на вкус", так что в конце концов "со всех сторон стали требовать дерьма". Юмор, достойный лучшего применения, сквозит и в других капрофагических пассажах. Особенно выделяются фраза "Дюрсе отказался от дерьма молодости" и восклицание возмущенного герцога "Выходит, мне на вечер и говна не осталось!". Использование при этом разностилевой лексики также является бунтом против устоявшихся норм.
Стоит отметить и непримиримый атеизм Сада, выраженный им в знаменитом тезисе: "Идея Бога – единственная ошибка, которую я не могу простить человеку". Разумеется, для либертенов нет преступления ужаснее веры в Бога, и жертв, замеченных в религиозности, ждет смертная казнь. Речь героев уснащена богохульными восклицаниями ("сто чертей в кишки Бога", "клянусь господними потрохами"), а новый день все жертвы начинают со своеобразной молитвы: "Я плюю на Бога! Не угодно ли мою жопу? Там есть дерьмо". Единственную часовню замка либертены превратили в сортир, где на месте божества утверждается задница, причем желательно мужская. Предтеча Ницше, Штирнера и Фрейда, разработчик тем, на утверждение которых самым смелым умам следующих веков понадобилась вся их дерзновенность, Сад и сейчас выступает в роли пугала для почтенных граждан, не претендующих на исключительность. И это естественно. "Самый свободный из всех людей" (Г.Аполлинер) не может не расплачиваться за безрассудное стремление к абсолютной власти, к победе над Богом и природой. Только в литературе удалось ему осуществить свои желания и стать господином текстов, странных с позиции любых норм, кроме авторских. Эта вопиющая "ненормальность", побуждающая издателей коверкать его книги, а читателей брезгливо морщиться при одном упоминании имени Сада, поистине уникальна, и хотя бы поэтому мы просто обязаны, несмотря на максимы писателя, постараться разгадать его. К сожалению, "120 дней Содома" так и не переведены по-настоящему. Жалкий огрызок романа имеет ценность столь относительную, что она не идет ни в какое сравнение с тем вредом, который причинит из-за неизбежного искажения мысли де Сада. Хотя коммерческий спрос превыше всего, и кому охота грузиться в наши дни книгой автора, давно заштампованного и, вопреки его желанию, примиренного с человечеством?
Коктейль из классики и джаза
Одиссея в стиле кантри
Будда - враг талибов
ФАТХ на Западном берегу реки Иордан не подчинится приказу Арафата прекратить интифаду
Цель перенесения деятельности правительства в интернет – увеличение эффективности работы
Россияне проигрывали 0:2, потом вели 3:2, но удержать победу в матче с греками не сумели 
Энергетический кризис разгорелся в Красноярске. Горняки перестали поставлять топливо на электростанции
Карты – это культурное наследие, доставшееся нам от достославного дворянства, выжитого за пределы нашей родины
На счету уральского маньяка как минимум семь жертв. Все они – девочки-подростки в возрасте от 10 до 15 лет 
Покровский представит "Свадьбу Фигаро"
Мафия: в любви и в бою
Мир против войны с памятниками
Brit Awards: премии с помпой
